Анна Долгарева
Донбасская поэтесса

...

И упала звезда, и застряла во мне,
И чернели сгоревшие хаты.
И заплакала мать на родной стороне,
I заплакала моя мати.

И когда я упал с той звездою в виске
Без последнего русского слова,
Покраснела вода в Ингулец-реке
Чёрной осенью двадцать второго.

И прижался к траве я сгоревшим лицом,
И ушёл я, минуя блокпосты.
...В вышине над Херсоном, Осколом, Донцом -
Бесконечные русские звезды.

...

Пока превращалась в красную линию кровавая нить,
Пока, скрежеща, переламывалась эпоха,
Я молилась, чтоб не пришлось тебя хоронить,
И действительно опоздала на похороны.

Время пройдёт, прирастут дубы годовыми кольцами,
Будет стоять памятник молодому солдату.
Я как-то спросила, почему ты пошёл добровольцем.
Ты пожал плечами: "Открыли военкоматы".

А двадцатого сентября над тобою сложились стены,
И война побежала дальше большими скачками.
Вот и всё, что я могу рассказать про великие перемены.
И ещё я не знаю, как посмотрю в глаза твоей маме.

Колыбельная себе

Спи, маленькая Анна,
Любимый ребёнок немолодых родителей,
Забывай то страшное, странное,
Что глаза твои видели.

Пусть тебя мягкие руки качают,
И папа ставит заварник с чаем.
Чай второй заварки он называл "Двуречанский",
Чай третьей заварки "Третьяк".
Спи, девочка, спи, неведомая, аркан Дурак,
Ещё не заложница речи своей.

Спи, ребёнок, которому рады,
Спи, ещё не познавшая горя.
За окном работают "Грады".
Просто представь, что это шумит Чёрное море.

...

То, что нас убивает, делает нас сильнее.
Мёртвые, сраму не имучи, отступать не умея,
Держат обреченные переправы.
Мёртвые знают, что они правы,
Поскольку смерть исключает сомнения, лень и слабость,
И мы смотрим за речку, лучезарно осклабясь:
То, что тебя убивает, делает из тебя солдата.
И без промаха бьют проржавевшие автоматы.

...

Вот так и ехать, ехать, быть в нигде,
Быть в никогде, посередине, между.
Не по сезону летняя одежда,
Октябрьский лист на ледяной воде.

Из точки в точку, закрывай глаза,
И ты не ты, и пацаны не погибали,
По танками избитой магистрали
Лететь вперёд и не смотреть назад.

Потом на месте - суета, тоска,
А тут покой, какого не бывало.
Никто не задыхался под завалом
И кровью на камнях не истекал.

Оставь мне эту тишину мою,
Большую трассу, время без итога.
И местные выходят на дорогу
И белые в корзинах продают.

Бабушка крестила вертолеты

Цвел подсолнух, круглый, желторотый,
и глядел на запад, за светилом.
Бабушка крестила вертолеты,
Троеперстьем в воздухе крестила.

И они, летевшие за ленту,
голубую реку, реку Лету,
растворяясь на исходе лета
над березами и бересклетом,

словно становились чуть отважней,
словно бы чуть-чуть неуязвимей.
И парили коршуны над пашней,
и полет все длился стрекозиный.

Смерть ходила рядом, недалёко,
Обжигала порохом и жаром.
А она — за ленту вертолеты
провожала, снова провожала.

Ксюша катит коляску

За холмом и рекой бахает, бацает.
И полно тут этих холмов и рек.
А в Луганске цветёт акация
И у Ксю в коляске маленький человек.

И везёт она его, совсем новенького,
Меньше месяца как рождённого на свет,
А рядом идёт солдатик, и голова вровень его
С цветами — седыми, и он — сед.

Как брызги шампанские
Акации соцветия.
Пацаны луганские
Двадцатилетние.

На разгрузке лямки,
На портрете рамка.
Где ваши мамки?
Я ваша мамка.

Как они уходят за реку Смородину,
За реку Донец, за мёртвую воду,
За мёртвую мою советскую родину,
За нашу и вашу свободу.

По воде и облакам, как по суше,
На броне машут, несутся тряско.
А всё же жизнь продолжается, правда, Ксюша?
И Ксюша катит коляску.

...

- Генерал сказал, что встретят цветами...
- Я купила цветы, - говорит Олеся.
Мамина подруга следила за нами,
Я молилась на каждом крутом замесе.

Я купила тогда белые лилии.
Как ты понимаешь, они сгнили
Сотню раз, и я покрылась проказой,
Но не отреклась от тебя ни разу.

Сотню раз я, милый, легла в могилу
Белым телом, но встала, ждала я милый,
Сотню раз меня предали и убили.
Посади лилии на моей могиле.

Но восстала, окропленна Божьим иссопом,
И пошла по трупам, забытым тропам.
Без цветов, без венца, без фаты - и хватит.
Обними меня крепче, русский солдатик.

«Во время войны нельзя говорить плохо о своих, никогда».
Сергей Бодров